Баламут знакомства Алитус
Никаких знакомых в Алитусе у Хенки не было. Безуспешно поплутав со своим парусиновым чемоданчиком по незнакомому городу, она всё-таки решила обратиться к какому-нибудь прохожему с еврейской внешностью за подсказкой, как ей, пока не стемнеет, добраться до желанной цели — солдатских казарм. Возле магазина, на вывеске которого красовалась безразмерная дамская туфля на высоченном каблуке и крупными буквами на идише и на литовском значилось «Меир Либерзон.
Лучшая обувь в Европе», а чуть ниже «Европы» для привлечения желанных покупателей более мелким шрифтом было выведено: «Дёшево и надолго», Хенка вежливо остановила черноволосого узкогрудого мужчину в длинном сюртуке, из-под которого свисали белые нити цицот , и спросила, не подскажет ли ей, нездешней, где тут служат уланы. Хорошенькая еврейская девушка приняла легкое движение его руки за прощальный жест и торопливо ответила:. Его недавно призвали в армию и отправили сюда, в Алитус, проходить обязательную службу. Всадников сроду у нас не было, — выдохнул он и несколько раз подряд опрыскал улыбкой свои впалые, тронутые болезненной желтизной щеки.
Мекаю, как коза, — призналась Хенка. Евреев у нас в местечке больше, чем литовцев. Казармы далеко за городом, на берегу Немана. Я бы тебе помог до них дойти, но не могу. Спешу в аптеку за лекарствами. У меня жена больна.
Григорий Канович. "Местечковый романс" - Иерусалимский журнал №40,
Очень больна. Уже третью неделю с постели не встаёт. А ребятишки — мал мала — в доме одни без присмотра. За ними глаз да глаз нужен. Другим же придётся постоять за ней в очереди, — сказал незнакомец, и улыбка солнечным зайчиком скользнула по его редкой щетине. Если заблудишься, приходи к нам: улица Кудиркос, восемнадцать. Зовут меня Гилель Лейзеровский. Хенка на Всевышнего не очень-то надеялась и за помощью к Нему, в отличие от своих родителей, с утра до вечера беспокоивших Господа своими просьбами, никогда не обращалась, прислушиваясь к своему сердцу, которое и советовало ей, и вело её, и оберегало.
Но меня она не подвела — помогла не заблудиться и в конце концов дойти до цели. Хенка с парусиновым чемоданчиком в руке, битком набитым гостинцами, принялась долго и безуспешно расхаживать по запретной зоне, заглядывая в каждую щель высокого забора, поверх которого по всему периметру была протянута колючая проволока. Вход на огороженную территорию охранял коренастый розовощекий часовой, похожий на только что вернувшегося с пахоты крестьянина, переодетого в солдатскую униформу. За широкими прорехами в ограде виднелись двухэтажное здание штаба кавалерийского полка, нестройная шеренга безликих, однообразных каменных бараков, конюшни и просторный пустовавший плац для ежедневной выездки породистых армейских лошадей.
Бесконечные хождения Хенки взад-вперёд, настойчивое и бесплодное подглядывание в щели насторожили часового, томившегося от безделья и скуки. Чрезмерное любопытство молодой женщины, с виду — вылитой еврейки, вызвало у стража справедливое подозрение, и он, недолго думая, оставил свой пост и вразвалочку, с какой-то высокомерной ленцой двинулся ей навстречу. Когда часовой поравнялся с нежданной гостьей, он оглядел её с ног до головы, словно пытаясь отгадать, зачем она сюда пожаловала и что у неё за таинственный чемоданчик в руке.
С той же подчеркнутой строгостью он спросил у неё:. Хенка напряглась и с большим трудом выловила из ничтожного запаса слов на том же неподатливом государственном языке ответ:.
Slomo Kanovich. Хенка ухитрилась исказить все литовские слова кроме личного местоимения «я» и точного имени и фамилии того, кого искала. Часовой поморщился от её неумения изъясняться на языке его охраняемого от врагов государства, но поборол недовольство и с натужной вежливостью обратился к ней с вопросом, ответ на который мог бы рассеять все его сомнения:. Чутье ей подсказало, о чём он спрашивает. Быстро закивав своими черными кудряшками, она бросилась открывать чемоданчик, осторожно извлекла из-под гостинцев потертый бумажник с фотографией, обернутой газетной бумагой, и протянула её часовому.
Начало. Светлана Левашова. Откровение
Хенка с нетерпением ждала охранника и думала о том, что если Шлеймке согласится, то она, чтобы чаще с ним видеться, останется в Алитусе. Устроится на работу продавщицей, лучше всего в галантерейный магазин, или подрядится в приличный дом нянькой, снимет по дешёвке чердак, сгодится ей и комнатушка в подвале с одним оконцем, и она со своим возлюбленным прослужит в этом чужом городе весь положенный в армии срок.
Если же он не согласится, Хенка в Йонаве заработает на поездки в Алитус и будет каждую субботу его навещать. Только бы он не стал её отговаривать, только бы согласился. По субботам евреев-солдат вроде бы отпускают в синагогу на молебен. Тогда-то они все сообща — она, Хенка, её избранник и хороший человек Гилель Лейзеровский с выздоровевшей женой и ребятишками — будут молиться и просить Господа Бога, чтобы ему легко служилось и чтобы он, упаси Боже, не упал на скаку с лошади.
Что с того, что ни Хенка, ни Шлеймке не умеют молиться, как предписано в священных книгах, хотя родители всячески стыдили и осуждали их за невежество, а в гневе даже с горечью спрашивали, кто же они, в конце концов, — евреи или выкресты? И хоть каждый из них не раз старикам объяснял, что молиться можно не только вслух, зазубренными словами или по молитвеннику, а молча, сердцем, те их только высмеивали и ждали неизбежной и справедливой кары небес. Время, вдруг остановившее свой бег и не сулившее желанной удачи, как бы глумилось своей медлительностью над Хенкой: часовой словно сквозь землю провалился.
Она стояла, ждала и, шепча что-то невнятное, как деревенская знахарка, пыталась своими самодельными и жаркими заклинаниями ускорить встречу с другом и вырвать его хотя бы на час-другой из казармы. Когда уже казалось, что от долгого ожидания пора было отчаяться, удача всё-таки улыбнулась ей. В сопровождении часового из проходной вышел подтянутый, загорелый Шлеймке в зеленой гимнастерке, которая делала его выше и стройней, и Хенка — вместо того чтобы броситься ему навстречу — от нахлынувшей радости застыла на месте.
Шлеймке быстрым, молодцеватым шагом направился к ней, обнял, поцеловал и стал ей медленно и осторожно вытирать ладонью слёзы. Лучше пойдем к реке. До вечерней переклички я свободен. Мой командир — капитан Куолялис спросил меня: «Кто эта женщина, которая тебя там за нашим забором дожидается». И я, не моргнув глазом, сказал: «Это моя жена!
Приехала из Йонавы». Он мне поверил, и я за отличную службу получил от него увольнительную до вечера. Я ему, Хенка, правильно сказал? Они спустились к Неману, нашли на берегу лужайку, уселись друг против друга. Хенка открыла чемоданчик, достала оттуда скатёрку, разложила гостинцы — пирог с изюмом, марципановые корочки и круглое, блестящее, как пуговки на гимназическом мундире, монпансье, грецкие орехи, две мельхиоровые рюмочки и запеленатую в кухонное полотенце бутылку непочатого пасхального вина.
На дне парусинового чемоданчика, кроме съестного, белели и несъедобные подарки — собственноручно вышитый Хенкой носовой платок с замысловатым вензелем и вязаные зимние варежки из овечьей шерсти. Найду работу, сниму в городе какой-нибудь дешёвый угол, дослужим вместе и вернёмся вместе. Какая разница, где работать? И берегла…. Он выпил залпом и стал её дотошно расспрашивать о своих родителях, братьях и сёстрах, о её собственной семье, и она терпеливо и подробно рассказывала ему обо всех местечковых новостях.
Ни свадеб, ни похорон. Правда, евреев ещё прибавилось. Моя подружка, ты её знаешь, Двойра Каменецкая, родила двойню — мальчика и девочку. Ты не сердись, но я тоже хотела бы так…. Внизу спокойно и величаво нёс к Балтийскому морю свои воды Неман. Из реки выпрыгивали и кувыркались в воздухе любопытные рыбёшки, соскучившиеся в донной темноте по свету. Из густых приречных кустов вспархивали неугомонные птицы.
Солнце, кончившее свой трудовой день, спешило за край горизонта на ночлег. Меня тут никто не обижает, лошадь моя смирная. Дай Бог, чтобы все наши евреи были такими же спокойными, как она… Нечего тут тебе на два года оставаться и менять насиженное гнездо на чужую дыру. Если сможешь, приезжай ко мне по субботам, будем сидеть у реки, кушать пирог с изюмом, сосать леденцы, ходить в синагогу и просить Бога, чтобы Он нам простил наши грехи и благословил нас на долгую совместную жизнь.
А мы постараемся отблагодарить Его послушанием и трудами…. Больше она не проронила ни слова, завернула в скатёрку оставшиеся гостинцы и проводила его до проходной. Наклоном головы попрощалась с часовым и, чмокнув Шлеймке в щёку, медленно направилась в сторону города. Семья Хенки жила бедно.
Шимон до поздней ночи не расставался с молотком и шилом. Чинил всё, что приносили, — и то, что давно пора было выбросить на свалку, и то, что ещё поддавалось ремонту. И брал недорого. В местечке шутили, что Дудак самый сговорчивый чеботарь на свете. Ходили к нему в основном его неимущие собратья.
А нищему Авигдору Перельману, который год с лишним успел проучиться в Тельшяйской ешиве и которого доктор Ицхак Блюменфельд за то, что тот отрёкся от религии, и за склонность наставлять всех на путь истины и по каждому поводу мудрствовать наградил кличкой Спиноза, Шимон Дудак обувь чинил даром. Вернет Он, Шимон, и тебе.